1. РЫБА
2. ПОЛУШАРИЕ
3. НЕХВАТКА ПАМЯТИ
4. ДРУГ
5. Я

РЫБА

Мы сидели на высоких, сужающихся кверху, круглых табуретах на тонких ножках. Сидели на ветхом мосту, у самых перил, смотрели вниз и беседовали об этом народе. Далеко под нами текла река, один из берегов которой примыкал к крутому, мохнатому склону, а другой - пологий, был покрыт деревьями, между которыми проглядывали невысокие обшарпанные домишки. Где-то за домами угадывалось шоссе.

- Они в основном занимались рыбной ловлей, - сказал тот, что сидел слева, которого я не помню.

- Вроде бы им здесь неплохо жилось, река, говорят, просто кишела рыбой, - поделился я своими познаниями.

- Но вот уже сто лет, как они больше не рыбачат.

- А почему?

- Чтобы рыба не перевелась, - предположил сосед справа, средневековый странствующий турецкий вельможа.

Я присмотрелся повнимательнее и заметил, что реку почти затянуло тиной, до самой середины она заросла тростником и высокой травой. Да, вид у нее был совсем заброшенный... Но значит, теперь в ней должно быть полно рыбы, я уже представил себе, как между водорослями проплывают целые косяки, и даже напряг зрение, чтобы разглядеть в темной воде их движение. Но тут мой сосед слева указал рукой в сторону высокой ивы на левом берегу:

- Смотрите, летающая рыба!

И действительно высоко над деревом трепыхалась рыба, длиной 25-30 см. Поднимаясь все выше и выше, она стремительно летела в нашу сторону. Вскоре она приблизилась настолько, что мне удалось поймать ее. Рыба как рыба, обычная, речная, только живот у нее был не округлый, а плоский. Она не очень-то сильно и трепыхалась, я слегка ослабил хватку и показал ее своим собеседникам.

- Чудо! Просто чудо! - воскликнул странствующий турок. - Мне уже приходилось слышать об этой рыбе, но вот видеть до сих пор не доводилось.

Для трапезы одной рыбешки маловато, да и дарить такую не очень-то хотелось, уж очень она была диковинная. Налюбовавшись на нее вдоволь, я решил бросить ее в воду. Но как оказалось, рыба накрепко прилипла к моей руке. Кое-как мне удалось другой рукой отцепить от нее свои пальцы, но от ладони ее было уже не отлепить. Я прижал ее к ноге и принялся лихорадочно тереть руку о джинсы. Но теперь она пристала к штанине и с силой тянула меня к воде. Табурет мой был выше дощатых перил, и самый незначительный наклон мог оказаться роковым.

- Помогите, - негромко обратился я к своим соседям.

- Ну, посмотрите, совсем как обычная рыба! А на голубых джинсах ее вообще не отличить от этих простых рыбешек с мелкими чешуйками, - сказал сосед слева, которого я не помню.

И тут вдруг странствующий турок схватил ее своими скрюченными пальцами и резко отцепил от моей штанины. И рыба затрепетала перед ним в воздухе. А у турка были густые, длинные, обрамлявшие лицо мелкие кудри. И если бы рыба за них зацепилась, ему бы не поздоровилось.

28 ноября 2000 г.

Перевод Соны Бабаджанян

ПОЛУШАРИЕ

Его было видно издалека. Гигантское полушарие, оно манило к себе. Такое было впечатление, что любое движение невольно приближает меня к этому абсолютно белому, громадному строению. И, как когда-то любили говорить, ноги сами привели меня к нему.

Пока листва, обрамлявшая беседку, в которой я проводил время последний месяц, была еще зеленой и непроницаемо густой, я мог только догадываться о том, что может быть по ту сторону. Но как только она пожелтела и поредела, сквозь просветы уже стали то тут, то там просматриваться его очертания.

Я обернулся и увидел, что, как всегда, никого нет. Я один. В этот конец беседки даже звуки не доходили, точнее, доходили, но как бы примятые к земле. Странно это было или не очень, но у полушария была всего одна дверь. Крохотная, по сравнению с его размерами, почти незаметная. Я вновь оглянулся - по пустынной аллее брел обычный дворовый кот.

Мне было любопытно, что я там обнаружу, и все же я почему-то медлил войти. Но для того, чтобы войти, надо сначала понять - как. Тянуть прямо за ручку я не посмел и принялся искать звонок. Но ничего похожего на звонок не обнаружил. И окон в полушарии не было, чтобы постучать и позвать кого-нибудь.
Я нащупал место в правом верхнем углу над дверью, где обычно бывает звонок, и тут вдруг действительно раздался звон. Звонок звенел беспрерывно и звонко, как и полагается звонку, без всяких этих птичьих трелей и животных звуков, которые и звонком-то не назовешь. Я отдернул руку, но звонок звучал еще долго. Если откроют, объясню, что моей вины тут нет, видно его просто заело. Я ведь хоть и упорный, но ни в коем случае не бестактный.

Только вот, к сожалению, никто так и не появился. Я вновь попытался нащупать невидимое место звонка, в надежде, что он перестанет, наконец, трезвонить. Но звонок умолк сам по себе. Я подождал еще чуть-чуть, и дверь отворилась. Просто отодвинулась и скользнула влево. Я вошел, и она бесшумно закрылась за моей спиной. В большом купольном зале все было белым-бело. Здесь, кажется, было полно народу, но никого не было видно, наверное, их скрывали толстые высокие перегородки, пересекающие весь зал. Приглядевшись, я понял, что они изо льда.

Так значит, я в зиме! Чуть поодаль были покрытые инеем деревья. Но я заметил, что всеобщую белизну кое-где нарушали следы грязи. Откуда им было взяться, я же пришел сюда из сухой осени?

Я, не спеша, двинулся вперед. Обернувшись, заметил, что за мной плетется все тот же бездомный кот.

Вот бы здесь оказалась лестница, ну хотя бы из тех обычных пожарных, что имеются почти на всех жилых домах. Можно было бы осторожно взобраться на вершину полушария и посмотреть, сколько их еще впереди. Возможно, весеннее полушарие неожиданно окажется темно-синим, осеннее - красным, а летнее - пурпурным. Только вот летнее ведь может оказаться и прозрачным, тогда можно запросто сбиться со счета.

30 ноября 2000 г.

Перевод Соны Бабаджанян

Хачику Карапетяну

Я вернулся домой как обычно, даже немного раньше. Утром узнал, что скончалась родственница, замечательная женщина, чей сын ни во что не ставил стареющую мать. Мне так хотелось, чтобы все поняли, до чего ее жаль, и как обидно, что сын ее не ценил. Да и работа не спорилась. Но так и не удалось никого оторвать от дел, убедить, чтобы опрокинули со мной пару стаканчиков, облегчить душу. Дома сел ужинать. Поел-не поел, уж не помню. Лег в постель, еще и десяти не было, покрутил немного каналы телека и заснул.

Когда проснулся, зажег лампу, увидел, что еще даже не полночь, только полдвенадцатого. В чем же было дело, что со мной происходило, что не давало мне уснуть? Домой я вернулся как обычно, даже немного раньше, утром узнал, что скончалась родственница, замечательная женщина, чей сын ни во что не ставил стареющую мать, на работе все шло своим чередом, так, мелкие неприятности, ерунда... но работа не спорилась, и я не стал задерживаться как обычно, вернулся домой пораньше.

Не забыть бы и хорошее. К примеру, подтвердилось то, что мне выдадут новый компьютер, с мощной памятью. Мои новые персонажи станут рождаться быстрее, смогут двигаться естественнее и пластичнее. Будут жить дольше.

И вообще, скоро зарплата. Пойду куплю пару кресел-качалок - выяснил, наконец, где их продают. Брат вышлет обещанные деньги, куплю небольшой летний домик, наконец-то оставлю этот дом, любимая женщина переберется ко мне. Кресла-качалки мы поставим во дворе, будем пить кофе, она будет вязать, болтать что-то у меня под ухом, а я буду просто смотреть на закат - устал я.

Мне захотелось вспомнить его лицо, но оно так и не всплыло предо мной. Захотел припомнить моих недавно созданных персонажей, но они не предстали в моей памяти красочными и подвижными как обычно. Я взял первый попавшийся лист бумаги и написал:

Потом мне было сказано:

Ты так хотел сына, что Мы отправили тебе ангела, который бы исполнил твою мечту.

Он пробыл со мной 8 лет. А потом - ушел.

Тогда я понял, что он был дан мне на время, чтобы я смог доживать свой век.

Ветвь моя обломилась, меня уничтожили во времени.

Меня больше нет.

Когда мы в тот же год пошли на кладбище, шел снег. Это был великолепный снег - быстрый, крупными хлопьями. К могиле моего сына не вели ничьи следы. Потом мы встретили юношу 17-18 лет. На кладбище больше никого не было. Он сам подошел к нам и спросил:

Это правда, что надо посещать кладбище на следующий день после Пасхи?

Мы сказали:

Да.

Он ушел.

Только намного позже у меня возникла мысль, что этот юноша был также послан как вестник, чтобы дать мне понять, что сын мой был дан мне на время, по истечении которого он ушел.

Это был вестник.

И как медная монета, закатывалось жаркое солнце.

16.01.2001
23:45

После того, как я написал эти строчки, я почувствовал, что мне холодно. Но в этой стране всем холодно, что тут удивительного? Я накинул на себя плед и присел, а потом понял, что у меня останавливается сердце. Я попросил его, чтоб оно не останавливалось, продолжало работать. Я поговорил с ним, как и следует говорить с сердцем - спокойно и мягко. Да я ведь всегда говорю спокойно. Но оно остановилось. Сказало, что не хватает памяти. И попросило выключить всю программу.

Стихотворение, включенное в этот рассказ, Хачик Карапетян, один из первых и лучших в Армении специалистов по компьютерной анимации, написал непосредственно перед смертью от сердечного приступа.

24 января 2001 г.

Перевод Соны Бабаджанян

ДРУГ

В семь вечера зимой - слишком поздно. Ну а пораньше, скажем, в четыре или даже в пять - тоже не дело, даже смешно. Не пойти - не могу, я ждал этого чуть ли не месяц. Но чем ближе подхожу, тем больше жалею. Самые трудные - последние 100 метров, потому что тут они стоят совсем вплотную. Трое, прислонившись к стене, пятеро - под деревом, человек десять сидят на брошенных после строительства бетонных плитах, еще несколько человек расхаживают между ними. Женщины стоят парочками, поглядывая на часы. У деревьев во мраке бегают чьи-то ребятишки.

Я иду, свесив голову, но не сильно, а то сойду за пришибленного. Слишком высоко тоже не поднимешь, решат, что задираю нос. Это хорошо, что я один, забот вдвое меньше, хотя потом будет не по себе.

Раздается хохот. Но вряд ли это в мой адрес. Точно не в мой. Я-то ничего смешного не делал. Впрочем, этим-то все равно, есть повод или нет, а мимо пройдешь - так уже повод. Скоты... Чего-то там еще говорят, но это уже точно не ко мне. Причем тут я? А если даже и причем, то мне этого не понять. Может, где-то через недельку до меня и дойдет, но до этого еще далеко, да и лучше пусть вовсе не доходит.

Но вот я уже поравнялся с ними, прохожу мимо, прошел! Все уже. Вход хорошо освещен, кругом полно народу. Опять они глазеют на меня, если не все, так - большинство. Ну, как тут продашь лишний? В таких-то условиях? А не продать - деньги же пропадут, жалко как-никак.

Пойду-ка, сделаю круг, вернусь и продам. Но нет, второй раз я этот путь не проделаю. Не смогу. Да и опоздаю. Хотя заходишь вовремя, а они начинают с опозданием, приходится ждать. А как сам опоздаешь - двери запрут раньше времени.

Продавать-не продавать, продавать-не продавать? Но один-то, наверное, никто не станет брать? Начнут уговаривать, чтобы я оба продал. А я так не согласен. Свой я продавать не хочу.

Она тоже хороша, не могла заранее отказаться? Конечно, оправдание у нее есть: “А меня-то спросил, когда покупал? Небось, если бы я так с тобой, ты бы на меня взъелся.”

Это верно, я бы взъелся. Боже, ну что за муки!

А вот возьму и не продам! Пускай пропадает. Черт с ними, с деньгами... Подхожу поближе к входу, но через эту толпу мне не протиснуться. Извините, говорю, дайте пройти, у меня билет, но меня никто не слышит, говорю слишком тихо. Но вот изнутри кто-то выходит, чтобы сделать какое-то объявление, все обступают его, и путь к контролеру освобождается.

- В таком виде мы пропустить не можем.

- А что не так с моим видом? Вид как вид.

- Нет, это не вид. Не пущу.

- Да что не так, что не так?

- Не так и все тут. Ты себя хоть в зеркале-то видел?

- Да ладно, пропусти, а...

Ну вот, так и знал, что дело дойдет до этого. Мне тошно от самого себя. Да, я знал, что приду сюда вечером, начну умолять и унижаться, и мне станет тошно. Но если не попросить - народ хлынет обратно, и меня отпихнут в самый хвост.

- Да пустите вы его, почему не пускаете?- встревает вдруг кто-то у меня за спиной.

- Как же я его пущу в таком виде?

- А что тут такого страшного? Вид как вид.

- Я свое дело знаю, ты лучше не лезь, тоже мне сердобольный выискался.

- Где это сказано, что в таком виде пускать нельзя? Вот возьму и пожалуюсь!

Надо же, какой хороший человек, ведь никто его не просил заступаться. Я захожу в зал. Здесь стоит гул, но те, кто заняли свои места, завидев меня, резко умолкают. Я хочу оглядеться, посмотреть - нет ли знакомых лиц, но знаю, что все только того и ждут, и не двигаюсь. Рядом с моим местом с одной стороны три, с другой - целых четыре свободных места. Вот бы начали прямо сейчас, было бы здорово! Прошло еще несколько минут. Ну, пора бы уж... Еще пять минут. Да что ж это такое? Кто-то начинает свистеть. Через пару минут начнут. Все хлопают и улюлюкают. Ну, это тоже не дело.

И тут они приходят. Двое с одной стороны, четверо - с другой. Тут же предлагают мне поменяться местами с их двумя дружками. У них места в самом заднем ряду, но они стали перед нашим рядом и стоят, ждут пока эти меня уломают. Правда, задний ряд - это, может, и не плохо, я всегда чувствую себя комфортно, когда за мной никого нет, но уж слишком далеко. И вообще не им решать. Ну, давай, иди уж, а мы вместе сядем. Двое и еще двое - четверо, плюс еще четверо - итого восемь. Это что ж они ввосьмером, что ли, вместе сесть хотят? Зачем им это? Не-ет, я не пойду. Не-пой-ду! Дай-ка взглянуть на билетик. Да ты же его на три дня позже нашего купил, что же они нам тогда врали, что у них нет восьми мест подряд. А я откуда знаю, вы это уж у них спросите, мне надо было два, я два и купил.

Ну, раз уж ты так заговорил, мы вообще против, чтобы ты в этом своем виде сидел рядом с нами. А что не так с моим видом? Да все не так. Нормальный вид, очень даже обычный. И это вот ты называешь обычным? Ну, а что в нем необычного, вы уж скажите! И скажем! Уж пожалуйста! И скажем!

- Да что стряслось-то? Оставьте человека в покое! - говорит незаметно подошедший мой друг.

- Мы просто хотим, чтобы он поменялся местами с нашими друзьями.

- А может он не хочет меняться.

- Ну, не хочет и не надо. Только если честно, неправильно это, сидеть здесь в таком виде.

- Не вам решать, в каком ему виде сидеть.

Смотрю в ту сторону, где обычно сидит мой друг, вижу - его жена машет мне рукой. Я машу ей в ответ, и, показывая на пустующее рядом место, даю понять, что сегодня я один. Она кивает.

- Ну, чего? Испугался? Решил, что за тебя заступиться некому, что у тебя друзей нет? - похлопал меня по плечу мой друг.

Может, и испугался - не знаю.

Он возвращается на свое место и садится рядом с женой. А я сижу и жду, пока они начнут. Сейчас начнут. Не могут же они вечно тянуть.

12 ноября 2000 г.

Перевод Соны Бабаджанян

Я

Ваграму Мартиросяну

Было около полуночи. Ничего страшного, я, бывало, и в три ночи возвращался, но вообще-то поздновато, если учесть, что обещал прийти в шесть вечера. Может быть, стоило задержаться еще ненадолго, чтобы дома уже все наверняка заснули, с утра объяснения всегда даются легче. Но выпивка закончилась, все стали расходиться, не бродить же было мне на морозе, пока наши не заснут?

В подобных случаях я обычно избегаю смотреть на наши окна, отвожу глаза в сторону. Мало ли, может, все-таки легли уже, такое ведь тоже бывало.

На сей раз я тоже попытался отвести взгляд, но краем глаза все-таки успел заметить, что в квартире горит свет. Причем, не только в гостиной, но и в моей комнате. Вот тебе на! С чего бы это? Уж не вздумали ли они на ночь глядя затеять уборку. Надеюсь, что нет. Будут еще гонять меня пылесосом из комнаты в комнату.

Поднимаясь по лестнице, я напряг слух. Ничего похожего на гул пылесоса. На нашем пролете остановился, чтобы перевести дух. Было как-то неуютно, пояс что ли затянут слишком туго? Или выпитое уже подступило к горлу? На всякий случай ослабил пояс, постоял немножко и только потом попытался открыть. Если удастся отпереть своим ключом, значит, смирившись с поздним возвращением, они вынули свой изнутри.

Ключи у меня в связке, связка на поясе, неохота отцеплять ее всякий раз, потому что защелка на брелке очень тугая. Ну, а без этого дверь открыть не так уж и просто. Потому что после первого поворота, ключ путается в остальных ключах связки, и тогда приходится самому извиваться всем телом, чтоб отпереть дверь.

Правда, в конце концов, открыть удавалось всегда. На сей раз это получилось на удивление легко, я зашел в прихожую и повесил пальто на вешалку. Дверь в мою комнату была приоткрыта, внутри горел свет. Я просунул голову в дверь и увидел, что там сижу я. Сижу не на обычном своем месте - перед компьютером, а за журнальным столиком. Причем не верхом на стуле, как обычно, а как-то боком. Одет в зеленую спортивную синтетическую куртку, коричневые штаны, на голове - черная лыжная шапочка, вокруг шеи - красный шарф, на глазах - огромные коричневые солнцезащитные очки. Ничего из этих вещей у меня и в помине не было, более того я всего этого терпеть не мог. Не говоря уже о том, что из-под шапочки выбивались какие-то соломенные пакли, а вовсе не мои черные волосы.

Сидел я, закинув ногу за ногу, отчего штанина у меня задралась, и оголилась розовая гуттаперчевая икра.

Я хотел было войти, но потом передумал и направился в столовую.

5 января 2001 г.

Перевод Соны Бабаджанян