БЕСПРОСВЕТНОСТЬ

Не нужно было к нему ходить, не нужно, не нужно!..

Но если дело уже сделано, что было, то прошло, как говорит твой Друг, что толку повторять это трясущимися губами, как попугай, что проку изводить себя? Утром об этом надо было думать, когда рука тянулась к телефону, а одеревеневший неизвестно почему палец набирал знакомый номер, наконец, подождав, два-три вызова, мог объяснить себе, что его нет на месте, даже услышав в трубке бодрый, сытый, солидный голос Друга, мог промолчать и повесить трубку, или сказать, что звонишь просто узнать, как дела и, расспросив про общих знакомых, распрощаться, но услышав голос Друга, сразу потерял остатки уверенности, рассеянно и туманно отвечая на его вопросы, обдумывал, как бы сказать. И стоило ему напоследок по привычке спросить: “Могу ли я для тебя что-нибудь сделать? Может, что надо?” - как ты, краснея, потея, таясь от сидящих с тобою в одной комнате сотрудников, рассыпаясь внутри на мелкие кусочки, как треснутая тарелка, проговорил: “Так, ничего, кое-какие затруднения.” И даже тогда еще не было поздно одуматься, отказаться от встречи. А что сделал ты, когда Друг тебе сказал: “Да ладно тебе, все будет хорошо, приходи, жду?” Ты не смог отказаться как человек, подчиняющийся приказу, ты просто повесил трубку и, волоча ноги, вышел в коридор, отер пот с лица и шеи, дрожащими пальцами взял сигарету и жадно затянулся.

Хоть и мучился, готов был сквозь землю провалиться от стыда, но тебе и в голову не пришло не ходить к нему. Или ты полностью потерял способность думать?.. К черту все, но можно было вернуться еще и с остановки, и с полдороги, и из приемной управления, где он работал. Но когда ты, несмотря на этот противный дождь, прошагал чуть ли не через весь город и открыл дверь его кабинета и поздоровался с его секретаршей, похожей на русалку, вот тогда уже было поздно, назад дороги не было. Девушка была красива, под стать интерьеру, она улыбнулась заученной улыбкой и сладко спросила: “Как поживаете? Снимите, пожалуйста, плащ и подождите, он занят.” Плащ, с которого стекала вода, ты повесил на вешалку и, опустившись в мягкое кресло, уставился на дверь, будто Друг мог уйти, не повидавшись с тобой.

Довольно долго ты сидел. Дождь за окном не унимался, а девушка, похожая на русалку, шепотом говорила по телефону, и то, как она, заливаясь румянцем, тихонько смеялась, краешком глаза, поглядывая на целующихся на экране телевизора, наполняло комнату чем-то интимным. Лишь устав от ожидания, ты надумал, было, уйти, но тут же решил, что это нехорошо, дело сделано, Другу может не понравиться.

За дверью, обитой мягкой кожей, послышался шум, она отворилась, вначале показалась молодая женщина, с самодовольным выражением лица, а следом холеный, солидный твой Друг.

Он был настолько занят женщиной, что не заметил тебя, съежившегося в двух-трех шагах от него в кресле. За те несколько месяцев, что вы не виделись, он заметно располнел, появился второй подбородок, и из-под элегантной одежды выпирал живот, глазки на круглом лице казались еще меньше Обаятельно улыбаясь, сказал он женщине: “Звони, не забывай нас” - и, проводив ее, обернулся чтобы поручить что-то секретарше, когда взгляд его вдруг упал на твой мокрый плащ на вешалке. И в этот миг ты почувствовал себя настолько жалким и потерянным, словно вы и не были друзьями долгие годы, не делились куском хлеба и сигаретой, словно пришел ты на прием к совершенно чужому человеку.

Ты почувствовал, как заволновалось все внутри, как краской залились впалые щеки, как каплями потек пот из-под еще не просохших волос. Поднявшись, ощутил странную слабость в ногах и, пряча глаза, пошел ему навстречу. “Ты у нас, как месяц ясный, не показываешься, не вспоминаешь.” Сказал твой Друг с высоты своего роста, сверху вниз, шагнул навстречу, пожимая руку и милостиво разрешая себя поцеловать. Ты, соблюдая приличия, что-то мямлил себе под нос, сам не понимая того, что говорил. Хорошо, что и Друг твой не обратил внимания на твое состояние, не придал значения невнятным речам, положив руку на плечо, пропустил в кабинет, “давай, проходи, проходи”, потом обернулся к русалке и поручил - “принеси нам чаю”...

Кабинет был светлым, удобным и теплым. Осторожно прошел и присел на привычном для тебя месте, с краю у большого стола. Друг твой, задержавшись у окна, произнес: “Так и льет”, - чтобы как-то начать разговор. “Да, и не думает прекращаться”, - поддержал ты, лишь бы что-то сказать в ответ, но в мозгу пронеслось, что тебе-то до дождя нет дела, на каждую погоду, небось, план есть, можешь позвонить нужному человеку и убить время где-нибудь в шашлычной или в сауне, это мне и холод, и жара приносят одни проблемы. Беспокоясь, что мысли эти можно прочесть у тебя на лице, ты с силой стал растирать себе шею, да так усердно работал платком, что чуть кожу не содрал.

Друг прошел на свое место, откинулся в кресле и закурил. Тебе тоже хотелось курить, но весь вид Друга, роскошь его кабинета и цель твоего прихода пресекали это желание на корню, будто вы не были теми самыми друзьями, что несколько лет назад могли часами вести бесконечные разговоры, сидя в дешевых кафе, в чайхане, в тесноте переполненных вагонов метро. Теперь же между вами образовалась невидимая глазу пропасть, преодолеть которую у тебя не было возможности, а у Друга - желания.

Просто, когда-то связывающее вас и еще не совсем пропавшее чувство, сделало вашу встречу необходимой: тебя нужда заставила обратиться к нему, а он счел долгом принять тебя. И еще твой друг знал всему цену, время и место, заговорил о житье-бытье, при этом не подчеркивая разницу вашего положения, вызывая тебя на душевный разговор, ты пытался отвечать спокойно, дать понять ему, в каком состоянии находишься. Друг твой - был не дурак, иначе не сделал бы такой карьеры в столь молодом возрасте, говорил вроде о том, о сем, но подспудно давал понять, что в этой жизни надо надеяться только на себя, причем делал это так искусно, что все сказанное им ты воспринимал как сущую правду.

“Ну, говори, сколько тебе нужно?” - пытливо глядя на тебя, сказал он, наконец, когда за секретаршей, принесшей чай, закрылась дверь. Чего бы не отдал ты, только бы не слышать этих разящих, как пули, слов. Ты полагал, что если спросит Друг: “Какие у тебя проблемы?” - ты придумаешь что-нибудь, скрывая истинную цель своего прихода. Но Друг твой - человек бывалый: должность научила его говорить с посетителями, он знает, кто и зачем к нему пожаловал. Спросил к тому же коротко, не оставив места для отступления. Вероятно, почувствовал он и то, сколько раз ты умер и воскрес, побывал на том свете и вернулся за это время. “Ну, не знаю, сорок, пятьдесят, сколько дашь”, - выговаривая эти слова, ты ощущал, как холодный пот прошибает тело. Чтобы скрыть свое состояние, ты стал смотреть в окно на дождь, будто виновниками такого унижения были падающие с неба капли дождя.

Друг на мгновенье задумался, взвешивая, как перед принятием важного решения, потом, достав из ящика стола деньги, бросил их перед тобой на стол: “Извини, столько не могу, здесь двадцать.” Стараясь не смотреть на деньги, ты промямлил: “Близкий человек на свадьбу пригласил, я верну.” От голоса твоего веяло смертью, хотя, умирать ты начал еще утром, когда потянулся к телефону.

Ты уже умирал по крупицам, но когда твой Друг, как горсть земли на могилу, бросил перед тобой деньги, вот в этот момент ты скончался: ни земля не разверзлась, ни небо не поглотило, ты умер от удара новеньких кредиток, вот и все. Умирая, ты представил бывшую здесь до тебя молодую женщину: твой Друг с горящими глазами пихает зеленые бумажки в ложбинку между грудями: “Потратишь на что-нибудь. На днях, будет время, увидимся.” Женщина, кокетливо отведя глаза, улыбалась, как улыбаются должники...

...Что было потом, ты плохо помнишь. Отпивая глоток остывшего чая, стараясь держаться с достоинством, выражая Другу благодарность, пытаясь избавиться от стеснения и глупого выражения лица, - все это был уже не ты, а твой труп; помнишь ты лишь то, что Друг твой и тебя тоже проводил до двери, сказав на прощание: “Не думай ни о чем, все будет хорошо”, - или что-то в этом роде, наказывая появляться хотя бы иногда.

Все происходило словно в туманной мороси дождя. Когда на непокрытую голову твою стали падать холодные капли, ты немного пришел в себя и, шлепая по лужам, побежал к остановке.

...В автобусе было тепло и светло. Рядом сидела полная женщина с выражением сладкой умиротворенности на лице. Холод за окном, уютный салон, близость и аромат женщины создавали почти интимное настроение. Ты пытался невзначай поймать ее взгляд, кажется, деньги в нагрудном кармане придали тебе уверенности. Женщина почувствовала это, легкая улыбка тронула ее губы, но всем видом своим выражала неприступность госпожи...

...Ты попросил шофера остановить и, видя, что она тоже выходит, но из другой двери, старался унять дрожь, показывая водителю ветеранское удостоверение.

Ощущая удовольствие оттого, что глаза водителя вмиг сузились в щелку от злости при виде твоей книжки, ты шел вслед за женщиной, свернувшей за угол. Она замедлила шаг и посмотрела на тебя понимающим взглядом, ты же обогнал ее и направился к подъезду, слыша позади ее шаги, чувствуя ее дыхание. Трепеща, поднимался по лестнице, растерянно открывал дверь и стоял в темноте комнаты в ожидании сначала ее аромата, а после приближающихся звуков шагов. Аромат и дыхание ее наполнили комнату, всем существом своим потянулся ты к тому дыханию и аромату...

...Однако женщина сошла двумя остановками раньше, забрав с собою свет, тепло и покой. Тупо проехал ты остаток пути с то и дело загоравшимися и гаснущими в сознании словами: “О, Аллах, только бы был свет! О, Аллах, был бы свет!” Подъезжая к своей остановке, с колотящимся сердцем наклонился к окну взглянуть на дома. Того, что искал, не нашел по причине рассеянности и разнобоя в мыслях. Лишь выйдя из автобуса, увидел, что все вокруг погружено во тьму. В огромном здании перед тобой только в двух-трех окнах мерцал слабый свет: видимо, зажгли свечи. А дождь все лил, не переставая... И как всегда, в такую погоду болела рана от осколка в бедре, ныли суставы.

По лестнице поднимался на ощупь, держась за стены, и дверь открывал вслепую. Нащупал выключатель, будто твоя квартира к этому дому и кварталу не имела никакого отношения, и сейчас в ней зажжется свет, смывая и унося с собою хандру и апатию, охватившую тебя со вчерашнего дня вместе с начавшимся дождем. Когда дошло до тебя, что света нет, ты, как был, в мокром плаще опустился в кресло напротив телевизора и уставился в едва различимый в темноте экран, словно все происходящее имело к тебе отношение лишь постольку, поскольку происходило на экране. А режиссер так мастерски оживлял события, что они походили на те, что случились с тобой в действительности. Только за окном стучал дождь, комната утопала в темноте, и плащ твой промок...

Вечером того дня, когда жена, забрав детей, ушла к отцу, тоже неожиданно погас свет, а потом начался ливень, как не оправдавшиеся надежды несчастной женщины, как горькие слезы ее. “Довольно! - говорила она. - Люди из ничего деньги делают, а ты три года гнил в окопах и остался ни с чем. Этой твоей писаниной желудок не наполнить!” И тогда, точно так же сидя в кресле, ты молчал. А что говорить? Сказать, что обещали на этой неделе зарплату? Ты знал, что этим ее не проведешь. В начале каждой недели собирал вас у себя в кабинете начальник и, попивая чай, говорил, что в голову взбредет. Закончив монолог, с показным уважением обращался к тебе: “Муаллим, какие будут предложения, пожелания?” Но ты уже тоже не так глуп, чтобы открыто высказаться и дать повод руководству, ухмыляясь, в тон ему отвечал: “Здоровья и счастья!” Начальник, почувствовав настроение твое, вида не подавал и, обращаясь ко всем, объявлял: “На этой неделе постараемся получить зарплату, с помощью Аллаха.” Только на помощь Аллаха в этом деле и можно было уповать. Словом, в ближайшие дни на зарплату нечего было и надеяться...

...Ты не слышал, как приоткрылась как всегда незапертая входная дверь, как вошел и, не поздоровавшись, как обычно, сел на свое место, на другом конце стола, сосед.

“Что сидишь в темноте? И свечи, что ли, нет зажечь?” - спросил он, ты вздрогнул, и мгновенно от звука его голоса исчезли лица жены, Друга, начальника. Не двигаясь с места, ответил: “Вчера кончились, забыл купить.” Сосед, видно, пришел развеять скуку и, чтобы завести разговор, сказал: “Никак не перестанет лить, зараза.” Потом, видя, что ты не отвечаешь, спросил: “Не знаешь, когда свет дадут?” Спросил с надеждой в голосе, будто кнопка у тебя под рукой, ты образумишься, нажмешь на нее, вспыхнет свет, и в мгновенье ока исчезнут все тяготы дня. “Нет, - сказал ты, а помолчав добавил. - Сегодня уже вряд ли будет свет.” Сосед вздохнул, как человек, лишенный последней надежды, посидел еще немного, стуча пальцами по столу, поднялся и беззвучно вышел вон.

Он ушел, а ты еще долго сидел в темноте, слушая звук дождя и проезжающих машин, и думал, что напрасно так ответил соседу, нужно было сказать, что свет скоро дадут или что-то в этом роде. Кто его знает, что и как сложится в этом мире...

1999 г.

Перевод Надира Агасиева