МЕРТВЫЙ

Я повсюду, точнее - почти повсюду, а еще точнее - пытаюсь быть повсюду, потому как если в этой одной -единственной жизни не успеешь побывать повсюду, стало быть эту свою одну-единственную жизнь ты прожил совсем не так и совсем не в полную силу, точнее жил, как все и прочие, и в той же мере, как все и прочие, то есть почти совсем не жил, только ведь в этой одной-единственной жизни человек может и устать, и я так же, как все и прочие, бывает, устаю, и даже очень, хотя не сказал бы, что устаю от жизни, как таковой, и не сказал бы, что устаю чаще или больше, чем все и прочие, хоть и успеваю быть повсюду, а точнее пытаюсь быть повсюду, а иногда даже бываю, хотя возраст и усталость уже стали брать свое, и я чувствую, что это у меня не обычная усталость, а совершеннейше другая и совершеннейше опасная усталость, от которой вечно попахивает инфарктом и прочими малоприятными штуками, и опасность, запыхавшись, преследует меня шаг за шагом и может настигнуть меня на каждом шагу под видом совершеннейшей кары, потому как кары удостаиваются и караются не только и не столько откровенно и ощутимо согрешившие, но и чаще всего те, кто пытается и имеет дерзость равняться с Богом, а то, что стремление быть повсюду не что иное, как попытка равняться с Богом - это совершеннейше очевидно, и то, что это самое стремление и желание наш Бог лично терпел всего тридцать три года, и что мы лично терпим намного дольше, то это всего лишь от того, что мы толстокожи и куда более твердолобы, хотя очевидно также, что в вопросе лично нашего терпения не обошлось и без нашего Бога лично, ибо наше длительное и продолжительное терпение - лично Его воля, также как Его воля - наше пребывание повсюду, также как Его воля - моя длительная и продолжительная неутомимость, хотя в последнее время я очень даже устаю, а иногда и не выдерживаю, но при этом, то есть уставая и не выдерживая, я все равно никак не уймусь, и, судя по всему, истинная причина этой моей привычки не униматься не в моем неугомонном характере, коего у меня по сути не имеется, а единственно и исключительно в моем неисчерпаемом и ненасытном любопытстве, а также вероятно в моем врожденном ужасе перед одиночеством, в моем не человеческом, а воистину животном страхе одиночества, который хоть никогда и не выказывается каким-либо явным образом, но извечно меня сопровождает и, судя по всему, это моя вечная богобоязненность, эти мои каждодневные хождения в церковь, и свечки, и неизбывное стремление постоянно иметь Бога рядышком и при себе и являются очевидными выражениями и проявлениями моего страха и моего ужаса перед одиночеством, и ежели порой мои друзья и мои недруги посмеиваются над моей богобоязненностью и моими свечками, то это вовсе не значит, что они  когда-либо понесут кару за такое свое отношение, ибо они посмеиваются не над жизнью и делом Бога нашего единственного, а всего и только лишь пытаются подчеркнуть мою абсолютную непричастность  к жизни и, стало быть, к делу Бога, однако же это вовсе не означает, что они не будут наказаны: все они понесут наказание за постоянное отклонение с пути истинного и за то, что живут несравнимо дольше Бога нашего единственного, но не просто и всего лишь за то, что живут дольше, а в особенности и исключительно за то, что они, живя дольше, не приближаются, а напротив, все более и более отдаляются от пути истинного и от своего и общего нашего Бога, и однако же, тем не менее, мои друзья и недруги никогда по сути не ощущали своего отдаления и своего отклонения, точно так же, как и я сам никогда глубоко не ощущал и не осознавал своего отдаления и своего отклонения, так же, как не ощущал и не осознавал я того, что, тем не менее и на самом деле, моя богобоязненность и мои свечки, в конце концов, ничегошеньки не стоят, ибо при свете свечки мне ни разу не удавалось до конца разглядеть и воспринять весь покой и умиротворенность, разлитые по лику Иисуса, и возможно, что именно в этом причина того, что мои бурные миротворческие поползновения всегда завершаются моей войной, а моя война во сто крат более жалка и нудна, чем все прочие возможные и всевозможные войны, ибо моя война ведется не против моих врагов, а единственно и исключительно - против моих доброжелателей и недоброжелателей, и однако же, единственная и исключительная причина того, что я не воюю с врагами, это отсутствие оных, а единственная и исключительная причина отсутствия у меня врагов кроется, однако же, отнюдь не в моей тихости и мирности, а единственно и исключительно в том, что я за весь этот долгий и нудный путь так ни разу и  не оказался на пути истинном, где обычно и собираются и подстерегают всякого рода враги и разбойники, и получается, что я появляюсь и бываю повсюду, кроме как на той самой единственной трассе пути истинного, которая пролегает сквозь всякие колючки и тернии, и где постоянно собираются и подстерегают всякие разбойники и нечестивцы, которые на этой самой трассе пути истинного, фактически, выполняют роль автоинспекторов и всяких прочих препон, чтобы сделать еще более труднопроходимым этот и без того труднопроходимый и единственный путь истинный, который является труднопроходимым и практически непроходимым не только по той причине, что ты там один и окончательно отрезан от своих доброжелателей и недоброжелателей, но и потому, что тамошние разбойники и, как мы уже сказали, автоинспектора - это вам не здешние разбойники и автоинспектора, которых можно обдурить или купить за тысячу драмов, ибо там, на трассе пути истинного, зло - воистину и окончательно зло, а добро - воистину и окончательно добро, если таковое, конечно, вообще попадается, потому как если на этой де-юре труднопроходимой и де-факто непроходимой дороге и на подступах к ней разбойников и нечестивцев - немеряно, и кишат они там стайками и шайками, то добрые, если таковые, конечно, попадаются, попадаются в основном совсем уж выдохшиеся и в основном одни одинешеньки и слишком далеко друг от друга, и никак не исполнится заветная их мечта - превратить как-нибудь этот страшный и трудный бег с препятствиями в весьма желанный эстафетный бег, и, стало быть, многие из этих выдохшихся умирают, но даже их последние взоры несравнимо более живы, чем наши повседневные безжизненные взоры, взоры тех, кто так и не пустился в этот путь или же вернулся с полпути, и вот тут-то как раз и следует отметить, что бывает ведь и так, что с полпути возвращаются, и большинство тех, кто вернулся - это те, кто жизнь предпочитает смерти, хотя большинство остающихся и погибающих тоже предпочитает жизнь, и ежели мы скажем, что представления о жизни возвращающихся-спасающихся и остающихся-погибающих совершенно отличны, как отличны их представления о смерти, то получится слишком примитивно и в то же время неверно, поскольку никто из оставшихся и погибших еще ни разу не вернулся и не объявил, что он, мол, жалеет о своем поступке, так же как никто из вернувшихся с полпути  еще ни разу не объявлял, что он, мол, воистину спасен, то есть если не жизнь, то уж смерть действительно повсюду и неузнаваема, ибо многие из нас и почти все  в основном веселятся и ликуют во смерти и плачут и рыдают именно в минуту жизни, и это преимущественно и исключительно относится к тем, кто вообще не пускался в путь и частично к вернувшимся с полпути, которые, возвращаясь, обманули всех и в первую очередь самих себя, что, дескать, их тут ждут, и хотя ожидавшие действительно были, их ожидание, да и сами они весьма призрачны, то есть они тут тоже обманывают себя самих и всех, будто ждут, а на самом деле они мертвы, причем смертью не осознанной, и в том-то и причина, что никто свою смерть не осознает и чужую смерть соответственно не видит и не воспринимает, и на похороны никто ни к кому не ходит, и горсточку земли никто никому на могилку не бросает, так и остались мертвые, да не схороненные, ибо забыли и не помнят, что мертвые должны хоронить своих мертвых, и я среди них, но со мной все еще сложнее, ибо я, как назло, ничего не забыл и все помню, хоть и делаю вид, что забыл и не помню, но память моя, тем не менее, продолжает встряхивать меня на каждом шагу, и я мертвый, как все и прочие, хотя память моя хорошенько меня встряхивает, и глаза у меня постоянно открыты, потому что хоть мы все и мертвы, но никто никому не сподобится закрыть глаза, чтобы удалось заснуть и, стало быть, на короткое время пожить, потому как с открытыми глазами мы мертвы и спим, а с закрытыми глазами - живы и бодрствуем, то есть мы умудряемся жить только в наших снах, и если когда-либо мне удается заснуть и пожить, а потом, стало быть, ощутить радость пробуждения, то и после пробуждения память продолжает трясти меня, поскольку в отличие от прочих, я умер смертью вполне осознанной, но не той осознанной смертью, о которой мы, армяне, слышали и читали, а явлением куда более будничным и скучным, которое каждое утро, отрывая меня от моего сна и моей жизни, якобы пробуждает меня и сопровождает повсюду, и хотя часы на управлении каждое утро показывают все то же точное время, мне они ничего особенного не говорят, ведь в отличие от всех прочих мертвецов, мы, умершие смертью осознанной, никуда не спешим, хотя часы на управлении - это как раз таки именно те часы, которые всегда торопили меня в те годы, когда я еще жил и постоянно опаздывал на уроки в школу на улице Теряна, уроки, как оказалось впоследствии, очень горькие, то есть очень недолгие воспоминания о жизни, и дело тут вовсе не в уроках, а всего лишь в возрасте, хотя все-таки дело тут не просто в возрасте, а в чистоте и простоте - слова, которые для нас, умерших смертями осознанными и  неосознанными, не сохранили никакого смысла, хотя, тем не менее, никогда не сходили с наших мертвецких уст, и это вот присутствие этих вот слов вполне подобающе и подобно самому нашему присутствию на этой продолжительно зыбкой поверхности, где я, тем не менее, просыпаюсь каждый Божий день и пускаюсь повсюду, убеждая себя самого и всех, что пытаюсь обнаружить простоту и чистоту, и с целью обнаружения простоты и чистоты я первым делом направляюсь в Союз писателей, затем - в типографию Вило, затем - в “Гарун”, оттуда - в церковь Святого Саркиса, оттуда - в редакцию Никола, оттуда - в мастерскую Варужа, оттуда - в аптеку Ваге, оттуда - в бочки Норо, оттуда - в фонд, оттуда - в “Бнагир”, оттуда - в “Поплавок”, оттуда - в “Айб-Фэ”, а под конец, как всегда, в круглосуточный магазин моего друга детства и однокашника Сако, и так - каждый день, убеждая себя и всех прочих, я исчерпываю этот свой весьма недолгий мертвецкий день, и когда утром я захожу в Союз писателей и дневной сторож, который по совместительству еще и продает мои и прочих книжки, начинает мне в очередной раз объяснять, что одну из двух моих книжек свистнули с прилавка, а за вторую он заплатить не может, потому что уже все потратил, я, как всегда, решив не вникать и не портить себе впечатления, поворачиваюсь и пешком поднимаюсь к типографии Вило, где, вкушая кофе Вазгануш, в который уже раз и во всех подробностях обсуждаю с сыном Вило Авиком перспективы издания ежедневной газеты на ереванском жаргоне, и когда в  который уже раз мы добираемся до финансовой стороны дела, я вылетаю из типографии и по Прошяна спускаюсь в редакцию “Гарун”, где редактор Варуж тычет мне в нос свеженьким номером журнала, но я прошу у него всего лишь страничку из его детского вздора и наслаждаюсь этим тут же, на месте, и чтобы не портить себе впечатления, оставляю свежий номер журнала и направляю свои стопы к Святому Саркису, где ставлю свою неизменную свечку и проговариваю в уме свой очередной текст, который сейчас затруднюсь воспроизвести, потому как тексты у нас, умерших смертью осознанной, каждый день новые и весьма замысловатые, и я, пятясь, выхожу из церкви и захожу в редакцию Никола, чтобы обсудить там с Ваагом Тевосяном финал моего очередного рассказа, но Аво, как всегда, встревает, Аво Бабаджанян, как всегда, в дурашливо-развязном настроении, и чтобы сберечь в себе эту его развязность в чистоте и неприкосновенности, я немедленно выхожу из редакции и на лифте того же здания поднимаюсь в мастерскую Варужа, где Варуж уже натянул новый холст и уже пустил какие-то белые пятна по темно-зеленому фону нового холста, и хотя он только собрался писать, но картина уже более чем совершенна, и я умоляю Варужа, чтобы он ее так и оставил и не продолжал, но Варуж поднимает кисть, чтобы нанести мазок, и я, чтобы навсегда сохранить и иметь в себе картину, убегаю из мастерской и по дороге захожу в аптеку Ваге, где, как всегда, сидит налоговый инспектор, и я, чтобы не мешать, выхожу на проспект и захожу в Бочки, к Норо, где Григор Хачатрян дает своим современникам уроки смеха с похрюкиванием, и я, чтобы не прерывать похрюкивание, продолжаю свой путь и захожу в фонд, где мы с Сато и Тико вновь обсуждаем концепцию наших поэтических гастролей в Лосе, после чего я выбегаю и отсюда, и не только для того, чтобы не испортить концепцию, а еще и потому, что в этот самый момент в “Бнагире” уже началось обсуждение повести Ваграма и ребята уже собрались, и я называю их ребятами, потому что на какой-то миг мне кажется, что это мой класс из той самой школы с улицы Теряна и собравшиеся - Ваган, Маринэ, Арут, Виолет, Арпи, Вардан, Гоар, Дед, Цовик, Соня, Арман и остальные - мои одноклассники, и когда звучат слова “глобализация” и “постмодернизм”, я понимаю, что звонок прозвенел и уже перемена, и я мчусь вниз по ступенькам “НПАК”-а, которые ведут меня темными коридорами, где с многочисленных экранов видео-арта некий видео-артист от имени своего детства ритмично оскверняет мое и ваше детство, и это длится довольно долго, ведь на улице уже тоже темно, не потому что поздний час, а потому что скоро зима, и безвременная тьма без труда подводит меня к “Поплавку”, где под искусственным освещением одинаково звонко разносится русофильство Або и западничество Аршака, но в перерывах их одолевает сперва Джон со своей неувядающей легендой о Семерджяне Мануке, а затем сын Джавахяна Вааг - самый быстроногий армянин в мире, а когда к нашему столику подходит и самый занудный в мире доктор, я убегаю не только потому, чтобы не испортить себе впечатления, но и потому, что работаю в ежедневной газете “Айб-Фэ”, в которой мне выплачивают зарплату с условием не разглашения моей и всеобщей мертвости, а затем из “Айб-Фэ” поздно ночью ноги уже сами собой приводят меня к круглосуточному магазину моего друга детства Сако, где мы с Сако, как всегда, пьем за нашу живую память и закусываем крошками нашего детства, и потом, как всегда, в полночь я возвращаюсь домой, где, как всегда, наши уже спят глубоким сном и, судя по всему, видят очень интересные и содержательные сны, и я, следуя их примеру, ложусь и пытаюсь быстренько заснуть, не только для того, чтобы мне приснились новые сны, но и для того, чтобы немного отдохнуть и проснуться наутро с новыми силами, чтобы с новым пылом пытаться убедить себя и всех вас в том, что мы живем.

2003 г.

Перевод Соны Бабаджанян