“ФАЛКЕНШТЕЙН”

Впереди была черная стена.

- Красиво, правда?.. - сказал стоявший рядом, чуть позади один из немцев. Короткую эту фразу я понял и, не желая подвергать сомнению слова европейца, вперился взглядом в черноту, с целью обнаружить в ней некую форму или цвет. Я готов был согласиться, что “красиво”, однако хотя бы сам для себя должен был прояснить - что же есть в черном? Вежливость армянина - в отношении к чужим и пристальный взгляд армянина - в себя. На случай отступления и колебаний я неопределенно кивнул и вновь пристально уставился в черноту. Пристальность армянина (рискну приписать себе чисто армянские качества) лишена всякой логики, либо является плодом логики какой-то уж совсем глубинной и непостижимой. Бедный мой мозг!.. Сколько я тебя мучил... И снова мучаю - чтобы что-то понять, а теперь вот - увидеть. Но разглядеть мне так ничего и не удалось. Всем своим позвоночником - сверху донизу - я ощущал грохот двигателей “Фалкенштейна”, а монотонный, недовольный и тягостный плеск волн, взрезаемых носом судна, диктовал свою волю и настроение.

- Вы тоже направляетесь к озеру?.. - с щекочущей вежливостью спросил тот, что стоял рядом, чуть позади.

- Да, - пробурчал я. И добавил. - На остров, - потому как мое стремление повидать разные уголки мира, вело меня сейчас к острову, на котором было прославленное своей красотой озеро. Но если я в этой черной грани ничего не видел, а он...

- Красиво! - на сей раз уже подтвердил стоявший рядом, чуть позади, и я впервые повернулся к нему. Он улыбнулся, я вежливо ответил тем же. Но если люди будут всегда понимать друг друга таким образом и таким образом прояснять все для себя, то как же тогда быть с определением истины, выяснением случившегося, продолжением жизни в мире?

На заре в черной глади образовалась брешь, и в эту брешь вошел наш “Фалкенштейн”.

- Через час будем, - снова оказался рядом, чуть позади тот самый пассажир. Я повернул голову. - Озеро очень красивое!.. - сказал он, уже мне в лицо. Потом улыбнулся.

- Говорят, на его берегу нельзя лежать...

Я, все из той же вежливости, вопросительно посмотрел на него. Он снова улыбнулся.

- Говорят, земля голодная...

Вероятно немецкое слово “голодный” несет в себе и какое-то другое значение - так бывает, когда не владеешь языком. Слово вносит нечто новое в сочетании с остальными словами предложения. Я понял только “голодная” и вновь улыбнулся - мне было не так уж и важно, что он говорит. Остров был полуостровом, однако его связь с материком была столь ничтожной, отношения столь непрочными, что этот клочок земли был самодостаточен, настаивая на своей независимости.

Небольшой скрипучий помост, почти полностью сокрытый листвой склонившихся над водой деревьев и служивший в качестве причала, продолжала идущая в глубь острова узкая тропа. Тропа разветвлялась, и одна из веток с таинственным шепотом проходила сквозь доносящуюся от воды сырость вдоль подсказывавших путь к озеру указателей.

Там, откуда начиналась тропинка к озеру, появились гуси. Роскошные, белоснежные, с черными ободочками вокруг глаз, в образовавшемся от густоты деревьев полумраке они рассыпали вокруг себя искры, и все кругом чарующе мерцало. Я уже собрался было подойти к первому из них, но тут он сам, неожиданно для меня, быстрыми шажками двинулся в мою сторону и клюнул меня в руку. Я отпрянул, еще толком не оценив случившегося. Мне впервые приходилось иметь дело с нападающим гусем. Потом все стало совсем уж непонятно: издали на меня побежал второй гусь. Я посторонился и ускорил шаги, но тот все же настиг меня и ожесточенно клюнул в руку, в ногу, в бедро... Этот оказался настоящим хищником... Я почти бежал. Позорный мой побег гуси восприняли с удовлетворением, поскольку преследование свое прекратили. Опасные птицы поджидали меня впереди - у меня мелькнула мысль, что они охраняют тропу, каждая - свой отрезок. Озеро, пожалуй даже - озерцо, было тихим, безмолвным, с разнообразной знакомой и незнакомой мне растительностью. Берега были мягкими, бархатными... Вдали, в покачивавшихся меж деревьев гамаках, вплетались в волшебство ночи люди.

Действительность вознаградила меня за все трудности и непривычные неудобства: мягкое прикосновение воздуха, прозрачная гладь озера, под которой было все оно же, его подсознание, с многочисленными согласными и исполненными смысла слоями, в которых покоилось бессознательное, нескончаемое... Казалось - у озера нет дна... Его поддерживают берега, чтоб оно не упало, не кануло в вечность... И все лишено времени, вне каких бы то ни было измерений...

То была самая гуща воздушной сферы - начало и конец одновременно, то неведомое, в которое мы прыгаем лишь как мгновения.

Все завлекало, зазывало... Усталые ноги подкашивались, и я сел на бархатную траву, потом повалился на бок, потом захотелось покоя моей спине, и я растянулся всем телом - лицом к небу... И поразительно было это единение всего, и так странно, непривычно - озеро отражалось в небе... Я смотрел на озеро в небесах и на небеса в озере, и все мое существо охватывало оцепенение, тело становилось невесомым и поднималось к небу... И я стал погружаться в озеро - на небе... И погружался все глубже и глубже... Земля подо мной отступала, и я опускался на самое ее дно... Чуть погодя небо появилось в обрамлении, и я понял, что это края поглощающей меня ямы. Я погрузился в землю. И вспомнил слова пассажира с “Фалкенштейна” о том, что “земля голодная”. Стало быть я верно воспринял чужое слово. Земля была голодной, и я ей был желанен. Но что было самым необычным - и она была желанна мне...